Неточные совпадения
— Я? не буду плакать… Я плачу от радости. Я так давно не
видела тебя. Я не буду, не буду, — сказала она, глотая слезы и отворачиваясь. — Ну, тебе одеваться теперь пора, — оправившись, прибавила она, помолчав и, не выпуская его руки, села у его
кровати на стул, на котором было приготовлено платье.
Они постучались, и вышла к ним на крыльцо старушка и спросила, чего им надо. Они сказали, что заблудились в лесу. Тогда старушка пустила их в дом и сказала: «Жалко мне вас за то, что вы к нам зашли. Мужик мой людоед. И если он вас
увидит, он съест вас. Мне вас жалко. Спрячьтесь сюда под
кровать, а завтра я вас выпущу».
Мальчик с пальчик выглянул из-под
кровати и
видит — страшный людоед сел за стол и крикнул на старушку: «Давай вина».
Блестели золотые, серебряные венчики на иконах и опаловые слезы жемчуга риз. У стены — старинная
кровать карельской березы, украшенная бронзой, такие же четыре стула стояли посреди комнаты вокруг стола. Около двери, в темноватом углу, — большой шкаф, с полок его, сквозь стекло, Самгин
видел ковши, братины, бокалы и черные кирпичи книг, переплетенных в кожу. Во всем этом было нечто внушительное.
Говоря, он смотрел в потолок и не
видел, что делает Дмитрий; два тяжелых хлопка заставили его вздрогнуть и привскочить на
кровати. Хлопал брат книгой по ладони, стоя среди комнаты в твердой позе Кутузова. Чужим голосом, заикаясь, он сказал...
— Как же-с,
видим, но мы денег уже в нем не нашли, он был пустой и валялся на полу, у
кровати, за ширмами.
Суду было мало того доказательства, что изменившего супружеской верности застали в
кровати; требовались еще такие подробности, которые никогда ни одно третье лицо не может
видеть, но свидетели «
видели» и с пафосом рассказывали, а судьи смаковали и «судили».
Рахметов отпер дверь с мрачною широкою улыбкою, и посетитель
увидел вещь, от которой и не Аграфена Антоновна могла развести руками: спина и бока всего белья Рахметова (он был в одном белье) были облиты кровью, под
кроватью была кровь, войлок, на котором он спал, также в крови; в войлоке были натыканы сотни мелких гвоздей шляпками с — исподи, остриями вверх, они высовывались из войлока чуть не на полвершка...
Она
увидела, что идет домой, когда прошла уже ворота Пажеского корпуса, взяла извозчика и приехала счастливо, побила у двери отворившего ей Федю, бросилась к шкапчику, побила высунувшуюся на шум Матрену, бросилась опять к шкапчику, бросилась в комнату Верочки, через минуту выбежала к шкапчику, побежала опять в комнату Верочки, долго оставалась там, потом пошла по комнатам, ругаясь, но бить было уже некого: Федя бежал на грязную лестницу, Матрена, подсматривая в щель Верочкиной комнаты, бежала опрометью,
увидев, что Марья Алексевна поднимается, в кухню не попала, а очутилась в спальной под
кроватью Марьи Алексевны, где и пробыла благополучно до мирного востребования.
Долго ли, коротко ли Марья Алексевна ругалась и кричала, ходя по пустым комнатам, определить она не могла, но, должно быть, долго, потому что вот и Павел Константиныч явился из должности, — досталось и ему, идеально и материально досталось. Но как всему бывает конец, то Марья Алексевна закричала: «Матрена, подавай обедать!» Матрена
увидела, что штурм кончился, вылезла из — под
кровати и подала обедать.
После ее приезда в Москву вот что произошло со мной: я лежал в своей комнате, на
кровати, в состоянии полусна; я ясно
видел комнату, в углу против меня была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел в этот угол и вдруг под образом
увидел вырисовавшееся лицо Минцловой, выражение лица ее было ужасное, как бы одержимое темной силой; я очень сосредоточенно смотрел на нее и духовным усилием заставил это видение исчезнуть, страшное лицо растаяло.
В Андрее-Ивановском я
видел чрезвычайно красивую татарку 15 лет, которую муж купил у ее отца за 100 рублей; когда мужа нет дома, она сидит на
кровати, а в дверь из сеней смотрят на нее поселенцы и любуются.
Галактион стаял в изголовье
кровати и невольно любовался ею, любовался не так, как прежде, а как мужчина, полный сил, который
видит красивую женщину.
О Прасковье говорить нечего — сами
видите, что умом не дошла — ей бы только сладко поесть да день-деньской на
кровати валяться.
Но когда он
увидел Любку, которая тихо и неподвижно сидела на
кровати, опустив голову и сложив на коленях руки, он застонал и закряхтел от досады и смущения.
Он обернулся на ее зов и коротко, отрывисто вдохнул в себя воздух, точно ахнул: он никогда еще в жизни не встречал нигде, даже на картинах, такого прекрасного выражения нежности, скорби и женственного молчаливого упрека, какое сейчас он
видел в глазах Женьки, наполненных слезами. Он присел на край
кровати и порывисто обнял ее вокруг обнаженных смуглых рук.
Особенно он увлекался чтением. Часто его можно было
видеть где-нибудь на диване или на
кровати в самой неизящной позе: на четвереньках, упершись на локтях, с глазами, устремленными в книгу. Рядом на стуле стоял стакан воды и кусок хлеба, густо посыпанный солью. Так он проводил целые дни, забывая об обеде и чае, а о гимназических уроках и подавно.
Но я ясно
видел сквозь приотворенную дверь, что кто-то вдруг вышел из-за портьеры, за которой помещалась
кровать Татьяны Павловны, и стал в глубине комнаты, за Татьяной Павловной. Машинально, инстинктивно я схватился за замок и уже не дал затворить дверь.
Дивится купец такому чуду новому, новому и чудному; ложится он на высокую
кровать, задергивает полог серебряный и
видит, что он тонок и мягок, будто шелковый.
В комнате было так темно, что я
видел только образ матери, а лица разглядеть не мог; нас подвели к
кровати, поставили на колени, мать благословила нас образом, перекрестила, поцеловала и махнула рукой.
Двоюродные наши сестрицы, которые прежде были в большой милости, сидели теперь у печки на стульях, а мы у дедушки на
кровати;
видя, что он не обращает на них никакого вниманья, а занимается нами, генеральские дочки (как их называли), соскучась молчать и не принимая участия в наших разговорах, уходили потихоньку из комнаты в девичью, где было им гораздо веселее.
Мы по-прежнему ходили к нему всякий день и
видели, как его мыли; но сначала я смотрел на все без участья: я мысленно жил в спальной у моей матери, у
кровати больной.
Дивуется честной купец такому чуду чудному и такому диву дивному, и ходит он по палатам изукрашенным да любуется, а сам думает: «Хорошо бы теперь соснуть да всхрапнуть», — и
видит, стоит перед ним
кровать резная, из чистого золота, на ножках хрустальныих, с пологом серебряным, с бахромою и кистями жемчужными; пуховик на ней как гора лежит, пуху мягкого, лебяжьего.
И пошла почивать в опочивальню свою молодая дочь купецкая, красавица писаная, и
видит: стоит у
кровати ее девушка сенная, верная и любимая, и стоит она чуть от страха жива, и обрадовалась она госпоже своей, и целует ей руки белые, обнимает ее ноги резвые.
Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то
видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под
кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!», то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за словом «ваше превосходительство».
Гиршфельд не отвечал. Он был уничтожен этим странным совпадением обстоятельств. По-прежнему полулежал он на
кровати, приподнявшись на локте и обводил вокруг себя испуганно-безумным взглядом, как бы стараясь найти точку опоры над зияющею под ним пропастью. Николай Ильич хорошо
видел состояние своего благодетеля, но ни один мускул не дрогнул на его лице и он по-прежнему медленно продолжал...
Прежняя обыкновенная печь в спальне заменилась затейливым камином, и в конце концов брачная
кровать молодых представляла нечто невероятное: она была широчайшая, из цельного красного дерева, и в обеих спинках ее были вделаны огромные зеркала, так что всякий, ложившийся на эту
кровать,
видел себя с головы до ног.
Мало-помалу он забылся на миг легким сном и
видел во сне что-то похожее на кошмар; ему приснилось, что он опутан на своей
кровати веревками, весь связан и не может шевельнуться, а между тем раздаются по всему дому страшные удары в забор, в ворота, в его дверь, во флигеле у Кириллова, так что весь дом дрожит, и какой-то отдаленный, знакомый, но мучительный для него голос жалобно призывает его.
—
Видите, кроме тряпок, ничего нет, — говорил он, аккуратно вынимая содержимое и укладывая на
кровать.
Молоденькая грациозная девушка с ласковыми, смеющимися глазами — княжна Несвицкая, — какою он ее
видел более десяти лет тому назад, стояла перед ним, и этот дивный образ, потерянный им навсегда, заставил его проливать горькие слезы, как бешеного в бессильной злобе метаться по
кровати, до крови закусывать себе ногти, чтобы физическою болью заглушить нравственную.
Он раскрыл полусонные глаза и
видит, что сновиденье ему не лжет: он действительно в родительском доме, лежит на
кровати и пред ним знакомое, завешенное шторой окно.
Иосаф Платонович сорвался с
кровати, быстро бросился к окну и высунулся наружу. Ни на террасе, ни на балконе никого не было, но ему показалось, что влево, в садовой калитке, в это мгновение мелькнул и исчез клочок светло-зеленого полосатого платья. Нет, Иосафу Платоновичу это не показалось: он это действительно
видел, но только
видел сбоку, с той стороны, куда не глядел, и
видел смутно, неясно, почти как во сне, потому что сон еще взаправду не успел и рассеяться.
Весь уезд дразнит доктора «щуром» за его вечно прищуренные глаза; дразнил и я.
Увидев, что я проснулся, Вознесенский подошел ко мне, сел на край
кровати и тотчас же потянул к своим прищуренным глазам коробку со спичками…
Антипка сказывал потом, что он сквозь щелку
видел, будто Герасим, сидя на
кровати и приложив к щеке руку, тихо, мерно и только изредка мыча, пел, то есть покачивался, закрывал глаза и встряхивал головой, как ямщики или бурлаки, когда они затягивают свои заунывные песни.
Андрей Ефимыч все понял. Он, ни слова не говоря, перешел к
кровати, на которую указал Никита, и сел;
видя, что Никита стоит и ждет, он разделся догола, и ему стало стыдно. Потом он надел больничное платье; кальсоны были очень коротки, рубаха длинна, а от халата пахло копченою рыбой.
Но Янсон уже замолчал. И опять его посадили в ту камеру, в которой он уже сидел месяц и к которой успел привыкнуть, как привыкал ко всему: к побоям, к водке, к унылому снежному полю, усеянному круглыми бугорками, как кладбище. И теперь ему даже весело стало, когда он
увидел свою
кровать, свое окно с решеткой, и ему дали поесть — с утра он ничего не ел. Неприятно было только то, что произошло на суде, но думать об этом он не мог, не умел. И смерти через повешение не представлял совсем.
Я лежал в палатке один на
кровати и смотрел в неспущенные полы моей палатки. На черном фоне Балкан внизу мелькали огоньки деревни Шипки и над ней, как венец горного массива, заоблачное Орлиное Гнездо, а над ним на синем звездном небе переливается голубым мерцанием та самая звезда, которую я
видел после горной катастрофы…
Во всяком случае лозищане подумали, что
видят перед собой американского дворянина или начальника. Но мистер Борк скоро сошел по витой лесенке сверху, куда он успел отвести Анну, и подвел лозищан к
кровати совсем рядом с этим важным барином.
Комната была просторная. В ней было несколько
кроватей, очень широких, с белыми подушками. В одном только месте стоял небольшой столик у
кровати, и в разных местах — несколько стульев. На одной стене висела большая картина, на которой фигура «Свободы» подымала свой факел, а рядом — литографии, на которых были изображены пятисвечники и еврейские скрижали. Такие картины Матвей
видел у себя на Волыни и подумал, что это Борк привез в Америку с собою.
К тому же он
увидел со смущением, что в комнате не было другой
кровати, — значит, хозяин уступил свою, а его ноги были босы, — значит, Нилов снял с него, сонного, сапоги.
За спиною Спирьки она
увидела его постель: засаленная до черноты подушка, грязный тюфяк и на нем скомканное одеяло. Он спал без постельного белья. А зарабатывал рублей двести. Ветхие синие обои над
кроватью все были в крупных коричневых запятых от раздавленных клопов.
Нинка, не стучась, распахнула дверь и ворвалась к Лельке. Крепко расцеловались. Смеялись, расспрашивали, дивились, что так близко друг от друга работают и не знали. Нинка
видела в комнате две
кровати,
видела Ведерникова, сидящего на одной из них. Но об этом не спрашивала. Кому какое дело?
Покончив с наблюдениями, смотритель маяка лег спать, но зачем-то позвал меня к себе. Войдя в его «каюту», как он называл свою комнату, я
увидел, что она действительно обставлена, как каюта. В заделанное окно был вставлен иллюминатор. Графин с водой и стакан стояли в гнездах, как на кораблях.
Кровать имела наружный борт, стол и стулья тоже были прикреплены к полу, тут же висел барометр и несколько морских карт. Майданов лежал в
кровати одетый в сапогах.
Бросилась Тася на
кровать. Ее всю трясло. Через минуту она начала хохотать. С ней случилась первая в ее жизни истерика. Прежде она не верила в припадки,
видя, как мать напускала на себя истерики. А теперь она будет знать, что это такое.
Взволнованная, пристыженная, я быстро разделась и легла в постель. Сквозь полузакрытые веки я
видела, как привели в чувство до смерти напуганную Люду,
видела, как ее уложили в
кровать и как, по уходе фрейлен, бледная, измученная, она приподнялась немного и тихо шепнула...
— Трудно? Тебе? Врёшь ты! — вскричал Илья, вскочив с
кровати и подходя к товарищу, сидевшему под окном. — Мне — трудно, да! Ты — что? Отец состарится — хозяин будешь… А я? Иду по улице, в магазинах
вижу брюки, жилетки… часы и всё такое… Мне таких брюк не носить… таких часов не иметь, — понял? А мне — хочется… Я хочу, чтобы меня уважали… Чем я хуже других? Я — лучше! А жулики предо мной кичатся, их в гласные выбирают! Они дома имеют, трактиры… Почему жулику счастье, а мне нет его? Я тоже хочу…
Точно так, как бывало в моем детстве, я
увидел над моим изголовьем свежего, воскового купидона, привешенного к алькову моей
кровати.
Я отдернул альков моей
кровати и
увидел постель, застланную ослепительно чистым бельем.
Ивану Ильичу было досадно, что Катя с таким увлечением посвящает в свои хозяйственные мечты этого чужого ей по духу человека. Он
видел, с какою открытою усмешкою слушает Леонид, — с добродушною усмешкою взрослого над пустяковою болтовнею ребенка. А Катя ничего не замечала и с увлечением продолжала говорить. Иван Ильич ушел к себе и лег на
кровать.